Садег хедаят – давуд-горбун

«Нет, нет, никогда этого не будет. Надо совсем забыть. Другим это счастье приносит, а мне так только боль да мучение. Никогда, никогда…», — шептал Давуд сам себе, стуча по земле короткой желтой тростью, которую держал в руке, и шел с трудом, как будто едва удерживал равновесие. Его большое лицо лежало на выпуклой грудной клетке между худыми плечами, на нем было сухое, суровое и едкое выражение: тонкие сжатые губы, узкие изогнутые брови, опущенные желтые веки, выступающие скулы. Если глядеть издалека, то можно было увидеть на нем чесучовый пиджак, что топорщился сзади, его несуразно длинные руки, просторную шляпу, водруженную на голове, на себя он напускал важность, при этом сильно стучал тростью оземь; всё это придавало ему комичный вид.

Он повернул с улицы Пехлеви на дорогу, ведущую из города, и пошел по направлению к воротам Даулат; дело было к вечеру, и было жарковато. Слева, в дымке закатного света, в тишине вставали к небу глинобитные стены да простенки из кирпича.

Справа был недавно заполненный арык, и около него там и сям были видны недостроенные дома из кирпича. Здесь было довольно пустынно, иногда только проезжал автомобиль или дрожки, разбрызгивая воду и поднимая пыль. По обеим сторонам улицы вдоль арыка росли уже молодые деревья и совсем саженцы.

Он думал о том, что с самого детства и до нынешних пор он был предметом насмешек или жалости для других. Он вспомнил, как в первый раз учитель на уроке истории сказал, что спартанцы убивали уродливых или увечных детей. Все ученики обернулись и посмотрели на него, так что ему стало не по себе.

Теперь же он очень хотел, чтобы это правило применялось во всем мире или, по меньшей мере, чтобы уродцам и калекам запрещали жениться, потому что он знал, что всё это по вине его отца.

Перед глазами он увидел отца при смерти — бледное лицо, ввалившиеся щеки и посиневшие глазницы, полуоткрытый рот. Отец был сифилитиком и женился на молодой женщине, и все его дети появлялись на свет слепыми и парализованными. Один из выживших братьев был немой идиот, да и тот умер два года назад. Сам себе Давуд говорил: «Должно быть, они были счастливы!»

Но он остался жить, и он презирал себя и других, и все его избегали. Он до какой-то степени привык, что всю жизнь живет в одиночестве. С детства в школе он был лишен занятий спортом, бега, игры в мяч и в пятнашки, чехарды и всего того, что делало счастливыми его сверстников. Когда его ровесники играли, он чувствовал себя униженным. Он сидел в углу школьного двора с книгой перед лицом и украдкой наблюдал за товарищами. Однажды он решил выделиться и показать свое превосходство над другими хотя бы в учебе. Он учил день и ночь, с тем только, чтобы у него списывали домашние задания и решения задач по математике. Но он сам знал, что это фальшивая дружба по расчету, и видел, что большинство учеников старались подружиться с Хасан-ханом, который был красив, строен и носил хорошую одежду. Лишь два-три учителя уделяли ему очевидное внимание, не за его прилежание, а больше из жалости, и это все равно не позволило ему закончить учебу.

Теперь он был нищ, все его сторонились, а товарищам было стыдно идти с ним рядом. Женщины говорили ему: «Посмотри на горбуна!», что еще больше выводило его из себя. Несколько лет назад он дважды сватался, и обе девушки его высмеяли. Кстати, одна из них, Зибанде, жила неподалеку в Фишерабаде, они виделись несколько раз, и он с ней говорил. По пути из школы он приходил сюда, чтобы ее увидеть; в его памяти осталась лишь родинка у нее над губой. После он отправлял свою тетку свататься к ней, но девушка высмеяла его и сказала: «Парней у нас, что ли, не хватает, чтобы я да замуж за горбуна?» Мать с отцом задавали ей трепку, но она не сдалась и все говорила: «Парней у нас, что ли, не хватает?» Но Давуд все равно ее любил, и это было лучшее воспоминание из его молодости. Теперь неосознанно он часто приходил сюда, чтобы освежить все это в памяти. Его раздражало всё. Обычно он выходил на прогулку в одиночку, ища уединения от людей, потому что только лишь кто-нибудь засмеется или зашепчется с товарищем, он принимал это на свой счет. Он тогда с трудом поворачивал шею вместе с половиной туловища, смотрел исподлобья своими карими строгими глазами, взглядом, полным презрения, и проходил мимо. По дороге все его внимание было обращено на других людей, все мышцы лица были напряжены, он хотел знать мнение других о себе.

Он медленно шел вдоль арыка и иногда окунал свою трость в воду; его мысли были беспокойны и беспорядочны. Он увидел белую собаку с длинной шерстью, что, услышав стук его трости о камни, подняла голову и поглядела на него. Она была больна и умирала. Она не могла сдвинуться с места и снова уронила голову. Давуд с трудом наклонился, в лунном свете их взгляды встретились. Ему в голову пришла странная мысль, он почувствовал, что это был первый честный и доверчивый взгляд, который он когда-либо видел, что оба они несчастны и как ненужный хлам вышвырнуты из общества людей. Ему захотелось сесть рядом с этой собакой, что на ее несчастье была брошена за городом подальше от людских глаз, обнять ее и прижать ее голову к своей выпуклой груди. Но ему пришло в голову, что, если кто-нибудь здесь появится и увидит, то над ним будут еще больше насмехаться.

Уже в сумерках он прошел ворота Юсефабад; он шел и глядел на сияющий диск луны, что взошла на краю неба в печальной ночной тишине, на недостроенные дома, на осыпающиеся груды кирпичей, на сонный город, деревья, крыши домов и темно-фиолетовые горы. Все это мелькало перед глазами как засвеченные спутанные кадры киноленты.

Вокруг никого не было, с другой стороны арыка доносилось издалека приглушенное пение. Он с трудом поднял голову. Он устал от переполнявшей его и резавшей глаза тоски, голова его камнем давила тело. Давуд отставил палку и безвольно опустился на камни возле арыка. Вдруг он заметил женщину в чадре, что сидела у арыка неподалеку. Его сердце застучало быстрее. Ни с того ни с сего она повернулась к нему и с улыбкой спросила: «Хушанг! Где ты был до сих пор?»

Давуд удивился доверчивой интонации вопроса и тому, что увидев женщину, он от нее не шарахнулся в испуге. Ему показалось, что ему сейчас подарили целый мир. Из вопроса было понятно, что она хочет с ним поговорить, но что она делала здесь в это время, ночью? Это порядочная девушка? Может быть, она влюблена? Во всяком случае, у меня есть собеседник, может быть она сможет меня утешить? С трудом овладев своим языком, он сказал: «Ханум, вы одна? Я тоже один. Всегда один! Всю свою жизнь был один».

Не успел он закончить, как женщина в темных очках опять повернулась к нему и сказала: «Но кто Вы тогда? Я думала, это Хушанг, он всегда приходит, шутки надо мной шутит».

Давуд ничего не понял из этих последних слов, и он не понимал, чего хочет женщина. Но особых ожиданий у него и не было. Уже давно с ним никто из женщин не заговаривал. Он увидел, что женщина красива.

С него градом лил холодный пот. Он с усилием сказал: «Нет, ханум, я не Хушанг. Меня зовут Давуд».

Она улыбнулась и ответила: « Я-то Вас не рассмотрела, у меня глаза больные! Ах, Давуд! …Давуд-горбун… (она закусила губу) я и слышу, что голос вроде знакомый. А я Зибанде, помните меня?»

Ее локоны, заплетенные в косы, которые заслоняли профиль, качнулись, и он увидел черную родинку в углу ее губ. Его пронзила боль, капли пота стекали со лба. Он огляделся, никого не было вокруг. Пение раздавалось уже ближе, сердце его стучало, стучало с такой скоростью, что у него перехватывало дыхание. Не говоря ни слова и дрожа всем телом, он встал. В горле стоял комок; он взял свою трость и кое-как тяжелыми шагами поплелся обратно той же дорогой, что и пришел, и сиплым от горя голосом говорил сам себе: «Это была Зибанде! Меня не рассмотрела… а Хушанг это, наверное, ее жених или муж… кто знает? Нет… никогда… надо совсем забыть! …нет, нет, я больше не могу…»

Он доплелся до того места, где видел по пути собаку, сел рядом с ней и голову ее прижал к своей выпуклой груди. Но собака была уже мертва!

Stealing Beauty


Похожие статьи:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: