Последний аккорд дуэта

Для молодых женатых людей нет жизни лучше, чем вдвоем. Но вот в эту жизнь вторгается мелкое шумное существо и нарушает сладостную интимность. Появление этого третьего есть началом новой судьбе и для них и для него; жизни более нужной и более постоянной, но ни при каких обстоятельствах не более сосредоточенной. Это мелкое существо с блестящими глазенками отвлечет на себя любви матери и часть внимания, поскольку одни лишь страдания, сопряженные с его возникновением, наполняли ее сердце жалостью к нему. Не так обстоит дело с отцом. К эмоции отцовской гордости примешивается чувство неприязни за муки, причиненные матери, и воспоминание об этих страданиях еще долго остается в его памяти. Жалость, беспомощность и беспокойство, каковые он испытывает, делают и его участником данной домашней трагедии. Недаром довольно часто в таких случаях люди соболезнуют более мужчине, нежели даме.

Наступило время, в то время, когда Мод почувствовала себя пациент, после этого в продолжение нескольких месяцев она ощущала себя лучше, и наконец показались указания, что приближается сутки, одна идея о котором наполняла душу Франка смятением и тоской. Что касается Мод, то она со мужеством и стойкостью, характерным сейчас дамам, с жёстким самообладанием ожидала того, что было неизбежно. Для него это был кошмар, от которого холодело его сердце, и он сам целый обливался холодным позже. У Франка были крепкие нервы, в то время, когда дело касалось его одного, но они отказывались помогать ему, в то время, когда страдала Мод. Он нервничал и раздражался и думал одновременно с этим, что никто этого не подмечает. Много примеров не убелят человека в том, что нереально одурачить даму, которая обожает. Мод неизменно, но пристально смотрела за мужем и строила собственные замыслы.

— Знаешь, дорогой, — сообщила она в один раз вечером, — если ты можешь взять отпуск на 7 дней сейчас, я думаю, ты превосходно сделал бы, приняв предложение мистера Милдмея совершить пара дней в Норвиче.

Франк обширно открытыми глазами наблюдал на нее.

— Я-то! Сейчас!

— Да, дорогой, сейчас, сразу же.

— Как раз сейчас!

Мод посмотрела на него тем невинным и чистосердечным взором, которым наблюдает дама тогда, в то время, когда имеет намерение одурачить.

— Ну да, через несколько дней. Ты встряхнулся бы и набрался бы сил, тебе это так нужно. А этого я ожидаю через 14 дней, не раньше.

— Набраться сил мне? Да при чем тут я! Нет, дорогая, об этом не может быть и речи.

— Но так как ты имел возможность бы взять отпуск?

— О да, в полной мере вольно.

— Ну, отправься тогда, Франк.

— Покинуть тебя одну в такое время!

— Да нет же, поскольку ты возвратишься к тому времени.

— А что если это произойдёт сходу, скорее, чем ты ожидаешь? Нет, Мод, я ни при каких обстоятельствах бы не забыл обиду себе этого. Это нереально.

— Но так как для меня…

— Достаточно, Мод. Покинь это.

Время от времени Франк бывал весьма упрям, и Мод осознала, что сейчас его будет тяжело уговорить. Она была в одно да и то же время и обрадована и разочарована, но более обрадована, чем разочарована и потому подошла и поцеловала мужа.

— Какой ты упрямый мальчик! Точно знать, само собой разумеется, запрещено.

Мод уступила, но это имело возможность означать лишь то, что она бесповоротно решила настоять на своем. Она попыталась тут, попыталась в том месте, сперва через одного друга, после этого при помощи матери. Но Франк оставался непоколебим. Над страданиями, что ее ожидали, Мод ни 60 секунд не вспоминала, но идея, что ее Франк будет мучиться, была для нее нестерпима. Она ставила себя на его место и светло видела, чего это будет ему стоить, если он сейчас останется дома. Различными хитростями она пробовала удалить его, но Франк не поддавался. И внезапно она увидела, что было уже через чур поздно.

Наступило утро, в то время, когда она в полной мере убедилась в этом. Франк, забежавший к ней перед тем как отправиться в город, сидел и ни о чем не догадывался.

— Ты ничего не ела, дорогая.

— Не хочется, Франк.

— Возможно, в то время, когда ты поднимешься…

— Видишь ли, дорогой, я предпочла бы остаться в кровати.

— Разве тебе…

— Да нет же! Я вероятно больше пользоваться покоем до следующей семь дней, в то время, когда мне пригодятся все мои силы.

— Родная моя, я десять лет собственной жизни с наслаждением дал бы за то, дабы лишь благополучно прошла будущая семь дней.

— Глупый человек! Но все-таки я думаю, будет лучше, в случае если я останусь в кровати.

— Ну, само собой разумеется.

— У меня мало болит голова.

— Не лучше ли все-таки посоветоваться с врачом Джорданом, возможно, он отыщет нужным прописать что-нибудь.

— Ты думаешь? Тогда заверни к нему по дороге и попроси посетить меня.

Но дело было значительно важнее несложный головной боли. В то время, когда вечером Франк возвратился к себе, на столе в передней он заметил записку Мод.

«Дорогой мальчик, — писала она в самом чистосердечном тоне, — голова у меня все еще болит, и врач Джордан отыскал нужным, дабы меня никто не тревожил. Само собой разумеется, я на данный момент же отправлю за тобой, когда мне хоть мало будет лучше, но до тех пор мне направляться оставаться одной.»

Было так необычно не слышать, возвратясь к себе, привычного шелеста платья, раздававшегося неизменно, только Франк успевал открыть дверь. столовая и Передняя казались такими неуютными, в то время, когда в них не мелькало приветливое личико Мод. Франк, как потерянный, бесцельно бродил на цыпочках по помещениям и, подойдя к окну, заметил, что сосед Гаррисон, с плетеной корзиной в руках, вошел в калитку и идет к дому. Франк отворил ему дверь.

— Не шумите, Гаррисон, — сообщил он, — моей жене не хорошо.

Гаррисон негромко свистнул.

— Уже?..

— Нет, нет, не это. Лишь ее нельзя беспокоить, у нее головная боль. Этого мы ожидаем через несколько дней. Заходите ко мне, давайте покурим. Весьма любезно, что вы принесли эти цветочные луковицы.

— Я на данный момент еще принесу.

— Погодите минутку, успеется. Садитесь и закуривайте трубку. Снова в том месте кто-то ходит наверху. Это, должно быть, эта тяжеловесная Джемима. Еще разбудит Мод, чего хорошего. В такое время головная боль должна быть в два раза мучительна.

— Да, у моей жены было то же самое. Нет, благодарю вас, я дома только что напился чаю. У вас усталый вид, Кросс. Не переживайте так.

— Я не могу отделаться от мысли о том, что будет через несколько дней. Ну что я могу сделать, в случае если произойдёт что-нибудь неладное? Я до понятия и сих пор не имею, до чего может изнервничаться человек. А она — святая дама, Гаррисон, настоящая святая. Вы представить себе не имеете возможность, что она придумала.

— Что такое?

— Она знала, что мне будет стоить сидеть тут и сознавать, что я бессилен оказать помощь ей, пока она в том месте будет мучиться. И вот она попыталась одурачить меня, — заявила, что это случится не через пара дней, а не раньше, как через 14 дней, и внесла предложение мне до тех пор пока что уехать погулять дней на пять либо шесть. Это был ее замысел, и она так умело уговаривала меня, что я чуть было не попался. Ну, поразмыслите лишь, как она заботится обо мне и совсем наряду с этим забывает себя. Для меня она готова была в такую 60 секунд остаться одна, без всякой помощи. Она все время старалась спровадить меня в Норвич.

— Она вычисляет вас, должно быть, весьма простодушным человеком.

— Да, это была отчаянная попытка одурачить меня. Неужто она хоть на 60 секунд имела возможность поразмыслить, что я инстинктивно не предугадаю, в то время, когда я ей буду нужен. Но все-таки, кто второй на ее месте поступил бы так? Вы меня простите, Гаррисон, что я вам болтаю обо всем этом.

— Дорогой мой, вам именно это и необходимо. Вы через чур разнервничались, поскольку так и здоровье собственный пошатнуть возможно. В сущности, все это не верно без шуток, как вы думаете. Вы преувеличиваете опасность.

— Вы находите?

— Моя супруга уже два раза испытала это. В одно красивое утро вы по обыкновению уйдете в город, а в то время, когда возвратитесь, то все уже будет кончено.

— Ну уж нет. Когда моей жене будет худо, я никуда не уйду из дома. Что бы она ни сказала, я знаю, что это придаст ей мужества и силы, если она будет знать, что я тут. Я уже предотвратил в конторе.

— Вы имеете возможность не знать, что оно приближается.

— Нет, я уже позабочусь об этом. Итак, вы думаете, что все это не верно страшно, Гаррисон?

— Само собой разумеется, нет. Это не так долго осталось ждать проходит.

— Не так долго осталось ждать! А что вы именуете скорым?

— Джордан совершил в том месте шесть часов в первоначальный раз.

— Господи Боже! Шесть часов! — Франк стёр выступивший на лбу пот. — Они, возможно, показались целой вечностью.

— Да, они, само собой разумеется, показались продолжительными. Я сейчас трудился в саду. Это наилучшее. Необходимо лишь что-нибудь делать, и тогда время не так тянется.

— Совсем правильно, Гаррисон. Вам не думается, что тут чем-то пахнет? Как словно бы какой-то тяжелый сладковатый запах. А возможно, это мое воображение. Нервы у меня так натянулись в последнии месяцы. Но ваша идея отлична, я на данный момент обязательно займусь чем-нибудь. Отправлюсь выкопаю в саду все цветы и пересажу их в палисадник перед домом.

Гаррисон засмеялся.

— Я предложу вам что-то менее геройское, — сообщил он. — Я принес вам луковицы растений, вы имели возможность бы посадить их. А я, кстати, на данный момент отправлюсь и принесу остальные. Не закрывайте дверей за мной, я возвращусь мин. через пять самое громадное.

— Прекрасно, а эти я до тех пор пока отнесу в теплицу. — Франк забрал корзину с луковицами и положил их все на древесную полку в теплице, прилегавшей к заднему фасаду дома. В то время, когда Франк вышел в сад, он услышал шум, доносившийся откуда-то из кустов, что росли под окнами помещения, где пребывала Мод. Оказалось, что в кустах копался какой-то котенок. Шум был не весьма велик, но Франк сделал вывод, что все же котенок может обеспокоить Мод, и исходя из этого, забрав грабли, принялся выгонять его. Скоро шум замолк; Франк возвратился в столовую, закурив трубку и начал ждать возвращения Гаррисона.

Скоро надоедливый котенок снова где-то завозился под окнами, но шум был еле слышен, и Франк решил не двигаться с места. Наверху все время слышались тяжелые шаги Джемимы либо еще кого-нибудь. Ему внезапно очень сильно захотелось на цыпочках пробраться наверх и посмотреть на Мод. Так как ходили же в том месте другие люди, отчего же было не пойти и ему? И все-таки Мод заявила, что в то время, когда будет возможно, она позвонит либо отправит за ним, так что, пожалуй, будет лучше оставаться в столовой и нормально ожидать. Сейчас в передней раздались чьи-то тяжелые шаги, и Франк, сидевший в кресле спиной к двери, через плечо, неясно заметил чью-то входившую фигуру, которая что-то держала в руках. Полагая, что Гаррисон имел возможность бы вести себя в передней потише, Франк мало рассердился а также не развернул головы.

— Снесите в кладовую, — сообщил он достаточно холодно.

— Для чего в кладовую?

— Мы их обыкновенно в том месте держим. Но вы имеете возможность положить это под стол либо в угольницу, либо куда вам лишь будет угодно, при условии, что вы, наконец, прекратите шуметь.

— Слушайте, но, Кросс…

Но Франк внезапно быстро встал с места.

— Линия бы побрал этого проклятого котенка. Он, думается, забрался в помещение.

Перед Франком стоял жёсткий, но радующийся ветхий врач. В руках у него было что-то мелкое, круглое, закутанное в чёрную шаль. Через маленькое отверстие спереди был видимым миниатюрный кулачок с маленькими пальчиками. После этого показалась и вся ручонка, делавшая какие-то перемещения, как словно бы ее обладатель сам искренно радовался собственному успешному появлению на свет. «Вот и я, хорошие люди! Ура!» — сказала, казалось, эта ручонка. По мере того, как отверстие увеличилось. Франк за энергичным кулачком заметил обширно раскрытые ротик, мелкий носик, похожий на пуговку, и два глаза, сжатых так прочно, что казалось, обладатель их решил никогда не обращать внимания на тот новый мир, в котором ему было нужно оказаться.

— Что! Что это такое?

— Ребенок.

— Ребенок? Чей ребенок?

— Ваш, само собой разумеется.

— Мой ребенок? Откуда… откуда вы его забрали?

Врач Джордан расхохотался.

— Что с вами, Кросс? Вы совершенно верно только что проснулись от глубокого сна. Ваша супруга весь день ощущала себя не хорошо, но сейчас все прошло, а это ваш и ее сын — я в жизни не видел лучшего мальчугана, в нем более семи фунтов весу!

Франк был человек весьма гордый по природе и не легко выдавал себя. Если бы он был один, он возможно упал бы на колени и возблагодарил бы Всевышнего. Но он был несколько — и перед врачом стоял бледный, с виду спокойный человек, которому врач в душе захотел иметь побольше эмоции.

— Ну, — сообщил он нетерпеливо. — Как она себя ощущает?

— Превосходно. Вы не желаете забрать вашего сына на руки?

— Могу я видеть ее?

— На пять мин.. Это не принесет ей вреда.

Врач Джордан потом говорил, что подымаясь наверх, Франк шагал через пять ступеней сходу. Кормилица, встретившаяся ему тогда на лестнице, до сих пор уверена, что жизнь ее висела тогда на волоске. Мод лежала белая, как подушки, на которых покоилась ее голова. Ее губы, не смотря на то, что бескровные, все же радовались.

— Франк!

— Моя дорогая, славная девочка!

— Ты ничего не знал! Правильно, Франк? Сообщи мне, что ты ничего, ничего не знал…

Наряду с этим жадном вопросе гордость, что до сих пор сдерживала эмоции Франка, мгновенно провалилась сквозь землю. Он упал на колени и, обхватив руками любимую даму, зарыдал, как ребенок. Лицо Мод было мокро от слез. Он не увидел, как вошел врач и дотронулся до его плеча.

— Я думаю, вам лучше уйти сейчас, — сообщил он.

— Простите, что я таковой сумасшедший, — сообщил Франк, близко покраснев. — Это было выше моих сил.

— Прошу прощения перед вами, — отвечал врач, — я был несправедлив по отношению к вам. Но на данный момент будут одевать вашего сына, и в спальной чуть ли хватит места для трех мужчин.

Франк сошел вниз, машинально закурил трубку, сел, подперев голову обеими руками и устремив взгляд в надвигавшуюся темноту. На небе ярко блистала одинокая звездочка, и глубокая тишины нарушалась лишь чириканьем какой-то ночной птички. Наверху слышались глухой и шаги шум голосов, а среди всего этого выделялся узкий резкий крик, — его крик, крик этого нового человека, что отныне будет составлять с ним одно целое. И до тех пор пока Франк прислушивался к этому крику, к эмоции эйфории начало примешиваться и чувство печали, поскольку он светло видел, что сейчас все изменится. И как бы ни была стройна и согласна их будущая судьба, прошлого негромкого, задушевного дуэта уже быть не имело возможности. Отныне это было трио.

Ранетки 261


Понравилась статья? Поделиться с друзьями: