Хочешь опохмелиться?

(Алекс)

Дилан и я погружаемся в рутину. Мы оба трудимся по одному графику с врачом Форрестером. В понедельник, пятницу и среду с трех до шести. В первый раз 14 дней мы практически разобрали всю библиотеку Форрестера, так что возможно заявить, что у нас прогресс. Один либо два раза в неделю мы идем по окончании работы выпивать кофе и говорим.

Дилан стал вторым. Само собой разумеется, я увидела это в отечественное первое столкновение. Само собой разумеется, он изменился физически. Но так же он стал более немногословен. В то время, когда мы выясняли друг друга в Израиле, на его лице была глупая ухмылка, и он довольно глупо радовался. Но сейчас все было не так. Время от времени мне приходилось мало подталкивать его, дабы он сказал. Это вводило в замешательство.

Данный сутки отличался от вторых. Я задержалась в классе и исходя из этого пришла в кабинет мистера Форрестера позднее на пара мин..

В то время, когда я захожу вовнутрь, Дилан выглядит… не знаю. Он выглядит так, словно бы болен. У него бледное лицо, и он наблюдает в окно, ничего не делая и скоро дыша.

– Здравствуй, – говорю я. – Ты в порядке?

Он наблюдает на меня с большим удивлением. Он в тёмных очках, как я привыкла видеть его в офисе. Но на данный момент похоже, словно бы у него похмелье. Но Дилан не выпивает. По крайней мере, не привык выпивать.

– Да, – говорит он. – Я в порядке, легко тяжелое утро.

– Ты желаешь об этом поболтать?

– Нет, – говорит он.

Что ж, это не было неясно.

Мы приступили к работе, разбирая последнее из коллекции Форрестера. В следующий раз мы будем перемещать в библиотеку рукописи и мелкие книги, искать дополнительные материалы. Я опасалась изменений. Не по причине того, что это было что-то страшное, а по причине того, что я в действительности наслаждалась работой в офисе Форрестера.

Легок на помине. Дверь раскрывается и появляется Форрестер.

Он наблюдает на Дилана, подмечает его солнцезащитные очки и бледное лицо и усмехается.

– Вы двое, хорошее утро. На Следующее утро неизменно мало не легко, не так ли, Дилан?

Дилан хмыкает, но не отвечает.

– Желаешь опохмелиться?

– Нет, благодарю, господин.

В первый раз я близка к тому, дабы полюбить Форрестера.

Через час мы сидим в кафе. Он выглядит еще хуже, его лицо бледнее, чем прежде. Я говорю:

– Дилан, я волнуюсь о тебе. Ты уверен, что все в порядке?

Он снимает собственные солнцезащитные очки и простирает руками глаза, я вижу, как дрожат его руки.

– Эй, – говорю я. Я наклоняюсь вперед, в то время, когда он кладет руки на стол и беру его за руку. – Я знаю, что у нас имеется собственная… история, но в случае если тебе необходимо поболтать, я рядом.

Он выглядит таким же пораженным, какой была я, в то время, когда брала его за руку. Он наблюдает на меня и выхватывает руку. Я отпускаю его, и понимаете, мне не легко делать это.

Он качает головой, скоро, после этого бормочет:

– Черепно-мозговая травма. Я не уверен, что смогу окончить обучение. Я не…

Он пробует сообщить что-то еще, но останавливается. Я видела, как такое происходило с ним последние несколько недель. Он сказал что-нибудь, после этого . Он закрывает глаза, от чего видно чёрные круги под его глазами совершает пара вдохов. После этого говорит:

– Я не… умный. Не так, каким был раньше. Я очень многое не могу отыскать в памяти.

Ох, Дилан. Я смаргиваю слезы.

– Может, я могу оказать помощь? – говорю я весьма негромко. Легко сообщи да, пожалуйста. Прекрасно, Келли была права. Я все еще обожаю его, и взор на его состояние заставляет меня желать пойти куда-нибудь и выплакаться. Прошу вас, думаю я, помоги этому мужчине исцелиться. И, Боже, защити мое сердце, по причине того, что я не выдержу, если оно опять будет разбито.

Он качает головой.

– Я не знаю.

– Прекрасно, – говорю я, погрустнев. – Поразмысли об этом.

– Имеется кое-что, – говорит он хриплым шепотом.

– Что?

– Мой врач заявил, что я обязан опять начать бегать. И…что ж… ты видишь, как я хожу. Мне нужен наблюдатель. Тот, кто будет присматривать за мной и позовёт скорую, в случае если я упаду.

– Ты желаешь, дабы я… бегала с тобой?

Он кивает. Его глаза скользят мимо меня, как будто бы он ищет путь к отступлению, после этого возвращается обратно.

– Послушай… я не должен был просить тебя, но я больше никого тут не знаю.

Мое сердце имело возможность бы остановиться.

– Я с удовольствием буду бегать с тобой, Дилан. В то время, когда?

– на следующий день? В шесть?

– Утра?

– Это через чур рано?

Да, линия забери, это через чур рано.

– Нет. Нормально.

Боже. Что я делаю?

Мой рот, наверное, жил собственной судьбой.

– Дай мне собственный номер на всякий случай.

Итак, в первый раз с того момента, как мы расстались, мы обменялись номерами телефонов.

По окончании того как мы прощаемся, я возвращаюсь в общежитие. И я опасаюсь. О, Боже, я опасаюсь. Опасаюсь, что уничтожу все. Еще больше я опасаюсь, что он все уничтожит. Что я разрешу себе опять с ним сблизиться, и что опять разрешу ему разбить мне сердце.

Февраль прошлого года был кошмаром. Я плакала каждую ночь. Пытала себя в действительности.

Я была не в порядке.

Я возвратилась в общежитие, села в постель, мои глаза нашли нижний ящик комода. Не делай этого, поразмыслила я. Я убрала все вещи, в то время, когда прошло шесть недель, а от него не было ни слова.

Ощущаю, что заплачу, ощущаю себя роботом, утратившим контроль, в то время, когда наклоняюсь вперед и открываю ящик.

Для посторонних наблюдателей, это легко ящик со свитерами в нем.

Но внизу стоит коробка. Я добываю ее и кладу в постель рядом с собой, открываю ее.

Самая верхняя фотография восемь на десять меня и Дилана. Он лежит на боку на траве, положив правую руку под голову. На нем тёмный тренч[14], свободного покроя с поясом и белая водолазка, и он радуется. Я сижу у его ног, лицом к нему. Отечественные глаза закрыты, лица обращены друг к другу, на них светятся ухмылки.

Слезы бегут по моим щекам, пока я наблюдаю на фотографию. Со злобой я швыряю ее в сторону.

Под фотографией толстый кожаный фотоальбом.

А в отечественная история любви.

Мы совместно в Тель-Авиве. Держимся за руки, пока идем по пирсу в Яффо. Стоим, обнявшись, по пояс в Средиземном море.

Мы совместно сидим в автобусе. На нем забавная арафатка, которую он приобрел в Назарете. Я одета в светло-коричневый свитер, волосы вольно свисают до плеч. По причине того, что он обожал, в то время, когда они распущены. Одной рукой он обнимает меня за плечи.

Целые последовательности молодежных хостелов находятся в Эйн-Геди у Мертвого моря, где мы в первый раз поцеловались.

Кто-то сфотографировал нас совместно, стоящих спиной на Голландских Горах. Он стоит за моей спиной, руки около моей талии, моя голова запрокинута, по причине того, что я смеюсь.

Следующие фотографии сделаны в фотобудке на автобусной станции в Сан-Франциско. Он приехал на быстроходном судне из Атланты, дабы встретиться со мной летом по окончании выпускного класса.

Он одет в шляпу и кожаную куртку, мы целуемся.

Засушенные розы. Их доставили мне на мое девятнадцатилетие прошедшей в осеннюю пору, практически сразу после того, как он уехал в Афганистан. Я ожидала этого менее всего – мне доставили розы с другого конца мира на мое сутки рождение.

В то время, когда Келли входит в помещение, я лежу в постели, свернувшись и плача, в окружении доказательств моей глупой неспособности отпустить прошлое. Она наблюдает на меня и говорит:

– О нет, Алекс. Ты попала.

– О, линия, забудь обиду, Келли

– Все в порядке, детка. Подвинься.

Что я и сделала. Она забралась в постель и обняла меня, разрешая выплакаться.

Tip


Похожие статьи:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: